Виктор Астафьев Такая се ля ми


(Из «Затесей»)

 

 

     Умер Дима Ковалев. Панихида в ЦДЛ. Снесли туда венки, кто  -- дежурные,

кто -- от сердца и горя.

 

     Похоронили человека и поэта.

 

     А славный был человек-то.

 

     Я  познакомился  с ним  году в  шестидесятом, в  издательстве  "Молодая

гвардия". Он был тогда зав. отделом, и народу перед ним мелькало много.

 

     Второй раз нам пришлось с ним знакомиться на каком-то выступлении.

 

     Более мы не знакомились, встречались  приветливо, иногда даже говорили,

один раз по пути в Белоруссию, которую он беззаветно любил, немало для своей

родной земли и для белорусской литературы делал, беседовали долго.

 

     Дима  сморился,  посерело у  него  лицо, глаза  жестяно  заблестели. Он

извинился, ушел  ненадолго в туалет.  Вернулся оттуда вялый, обезволенный, с

угасшим взглядом.

 

     Кто-то из спутников, разрешая мое недоумение, шепнул, что у Димы диабет

и потребовалось ставить укол.

 

     -- Что же ты? Мы бы вышли.

 

     --  Ничего,   ничего,  --  тихо  отозвался  Дима.   --  Вы  так  хорошо

разговаривали.  --  И, помолчав, собравшись с силами, добавил: -- Так  редко

встречаемся и редко говорим по-людски...

 

     Помню, как в Вологде, в  областной  библиотеке, Дима нежданно-негаданно

встретил свою однополчанку  -- вместе в войну были на Северном  флоте, --  и

сиял,  и  счастливо  всем представлял пожилую  женщину. Помню  его несколько

горячих выступлений  на  редколлегии  "Нашего  современника",  хорошо  помню

некоторые его  стихи,  особенно  злое, страстное стихотворение,  бьющее  под

самый дых обывателя, "Болельное",  с хлесткими последними строками: "Хлеба и

зрелищ! Как перед нашествием варваров на Рим!"

 

     Обывателю-то хоб што -- он  не читает стихов, он  по-прежнему  ходит на

футбол, лижет мороженое,  выпивает из-под полы, орет по-бараньи, свистит.  А

Дима, старый боевой моряк и поэт, -- сгорел!

 

     В  номерах четвертом  и пятом  "Нашего современника" еще  значилась его

фамилия,  обведенная  черной  каемкой, в  шестом фамилии уже  нет,  сдавили,

стиснули верхнюю строку, нижнюю подсократили -- в мире одним человеком стало

меньше, будто  волна сомкнулась с волной  в безбрежном океане. "Такая  се ля

ми",  --  вздохнул  как-то  при мне в поезде интеллигентно  себя  понимающий

человек в шляпе.

Авторизация

×