Михаил Ковалёв ОБ ОТЦЕ (Предисловие к книге "НЕТ ВЕЧНЫХ ИСТИН НИЧЕГО НОВЕЙ")


ОБ ОТЦЕ

 

Не припомню родительских поучений про то, как надо жить. Тем не менее, отец для меня всегда был примером служения своему делу. В партию он вступил на Северном флоте в годы Отечественной. К коммунистической идее относился уважительно как и к религии, в его книжном шкафу остались и книги библии и большой латунный крест. Лауреатом каких-либо премий не был. За границу не выезжал и не потому, что был "`невыездной"', а потому, что особенно туда не рвался. Видел Норвегию лишь с борта боевого корабля. Ему противны были, делающие карьеру на политике, ‒ будь то подхалимствующие перед властями, либо, вроде бы обличающие власть, ‒ крикливо диссидентствующие.

 

Какое наследство оставил мне отец? Что самое ценное? Это не московская квартира, не дача, которой у нас, кстати, никогда не было. Это то, что трудно выразить словами... Мироощущение... Направление ‒ что истинно, что прочно, к чему стремиться. Незримый духовный компас. А передаётся это в меньшей степени словами, в основном ‒ поступками. Как оголённую истину помню его долгий взгляд, проникнутый любовью ко мне, когда я пришёл к нему в больницу за день до смерти.

 

Меня как городского паренька, пусть даже и проводившего летние каникулы с дядьями на рыбалке, удивляло знание отцом практической стороны земледелия, крестьянской жизни. Он был очень общительным, неравнодушным к окружающим. Бывало едем в плацкартном вагоне, ‒ поговорит со всеми попутчиками, и не по пустякам. Или на рыбалке, после беседы с пастухом, гоняющим стадо вдоль берега, расскажет, ‒ что этого пастуха волнует. Во Льгове к нему шли, обиженные, и он пытался помочь, писал письма, ходил к прокурорам. Мог на троллейбусной остановке ввязаться в драку со сквернословящими хулиганами. Меня иногда раздражало его невнимание, когда мы шли по городской улице и он по нескольку раз предлагал угостить меня мороженным или газировкой, а я каждый раз отказывался. Просто, он ведя меня за руку, был в плену своих мыслей. Часто, когда мы оказывались наедине на природе, он вслух вынянчивал поэтические строки. Остановится на ходу и что-то записывает в блокнот, который постоянно носил с собой. Отец любил краски, живопись, иногда брал в руки кисти, хотя никогда систематически этому не учился. Хорошо знал художников, собрал целую коллекцию альбомов живописи. Сам разводил из анилиновых красок и смешивал чернила, добиваясь различных оттенков, чтобы авторучками рисовать пейзажи в своих тетрадях, разукрашивать закладки. Наша двухкомнатная московская квартира на Беговой часто оживлялась голосами молодых поэтов, и друзей отца по литературе, по флоту, останавливались родственники, деревенские и иногородние знакомые. Живо помню как протяжно пел свои стихи Николай Тряпкин, он заикался и потому не читал а пел. Кроме него среди близких друзей-поэтов отца были Михаил Исаковский, Василий Фёдоров, Сергей Поделков, Егор Исаев, Валентин Сорокин. Из прозаиков задушевные отношения сложились с А.К. Юговым и Янкой Брылём, с которым мы продолжали переписываться до самой его кончины в 2006 году. Находясь рядом с отцом мы невольно вовлекались в водоворот его забот и мыслей. С его смертью мир для меня явственно сузился, а горизонт приблизился.

 

Часто дети идут по стопам родителей. Но я не стал писать стихи, хотя и тянуло к писательству. Почему? Потому, что видел ‒ как трепетно отец относится к слову, насколько неизмеримо больше меня знает языковую народную стихию. Мне казалось недостижимым его чувство природы, умение несколькими штрихами воскресить то, что ощущал и я. Да и жизненного опыта явно недоставало, ‒ о чём было писать? А начётничество и карьеризм у нас в семье никогда не приветствовались... Я и сейчас с презрением взираю на хамовитых сынков литераторов, мнящих себя мудрейшими новаторами, и сводящих недавнюю историю нашей литературы к двум течениям ‒ "ретроградно совковому"' и "`прогрессивно диссидентствующему"'. По глубине отупения это смахивает на психоз, созданный ныне на Украине. Когда Гоголя с Пушкиным готовы причислить, как писавших на русском, к представителям "`идеологии врага"'. Послушать проповедников "`голубых ценностей"', так история России ‒ ни что иное как кровавый абсурд, а   главное событие прошлого века ‒ "`сталинские репрессии"'. Только, сдаётся, ‒ неустанно кричать об этих репрессиях, напирая на слово "`сталинские"', очень выгодно потомкам, творивших эти репрессии и стукачей, сводивших под сурдинку свои счёты... Подобная публика ныне делает карьеру около русской поэзии и даже пытается монополизировать её.

Писатель, поэт строят свои произведения из слов. Материал этот не поддаётся тлению, он прочнее и долговечнее стали и бетона. Чтобы слова вспоминали думающие потомки, надо только им быть неложными. Нести выстраданные озарения. По этому поводу вспоминаю, сказанное отцом популярнейшему в 60-е годы прошлого века эстрадному версификатору Е. Евтушенко. Последний сетуя на задержку выхода в свет очередной своей книги возмущался ‒ Мои стихи могут устареть! На что отец ответил: "`А ты, Женя, пиши, чтобы лет на пять хотя бы хватало!"' ... Не потому ли Евтушенко в своей "`антологии"' российской поэзии 20-го века среди 875 авторов не нашёл места Дмитрию Ковалёву?      

 

В настоящей поэзии есть нечто от Бога. Пусть даже наивность как у Николая Глазкова. Ей противопоказаны заданность и привходящие расчёты, какими бы хитроумными они ни казались. Прошло уже 38 лет после смерти отца, а многие его строки свежи, будто написаны сегодня. И это не только строки лирики, которая по сути своей стареть не должна, но и строки наблюдений и размышлений о наших общих судьбах.

 

Я издаю эту книгу, находясь в возрасте, в котором отец завершил жизненный путь. Она составлена из части автобиографии, стихов и немногих дневниковых записей как портрет поэта и его времени. В начале каждого раздела помещены стихи, задающие ему тон. А это стихотворение, пожалуй, даёт тон всей книге:

 

ПОКОЛЕНИЕ

 

Воспитаны,

Испытаны ‒

При нем.

Дух не покорности,

А ‒ покоренья.

Ты над враньем,

Как лес прореженный над вороньем,

Высокое, прямое поколенье.

 

Не знавшее о многом до седин,

Ты верило ‒

И смерть встречало смело.

Да усомнись ты хоть на миг один ‒

Ты Родину спасти бы не сумело...

 

Нет вечных истин ничего новей

Ни за чертой небытия,

Ни перед.

Будь проклят

Тот из сыновей,

Кто не отцам,

А лжи о них

Поверит.

 

Когда я прочёл его перед нынешней аудиторией, у меня сразу поинтересовались ‒ "`Он был сталинист?"' Я ответил, что тогда этого ярлыка не существовало. Неужели наклеивание ярлыков способствует пониманию таких сложных явлений как поэт, как история? Давайте же, отбросив ярлыки, последуем за поэтом и ощутим дыхание тех уже далёких лет.

Михаил Ковалёв

Авторизация

×