Николай Малашич «ЖИТЬ НАДО. ДЛЯ ПОЭЗИИ – ОСОБЕННО…» ВСТРЕЧИ, ПЕРЕПИСКА С ДМИТРИЕМ КОВАЛЁВЫМ


                             «ЖИТЬ   НАДО.

                   ДЛЯ   ПОЭЗИИ – ОСОБЕННО…»

                                                              

                                                        

                ВСТРЕЧИ, ПЕРЕПИСКА С ДМИТРИЕМ КОВАЛЁВЫМ

 

                                        В ЗАПОЛЯРЬЕ

 

           По окончанию военно-технического училища войск Противовоздушной обороны Страны в 1962 году я получил направление для прохождения дальнейшей службы в технический дивизион зенитно-ракетного полка на полуострове Рыбачий в Заполярье, куда и добрался в начале сентября, женившись в посёлке Погар, Брянской области, не пытая никаких иллюзий о лёгкой службе. И в школе, и в военном училище тайно ото всех писал стихи, правда, перед выпускными экзаменами работники Особого отдела отобрали их, тетрадки тщательно изучили на отсутствие секретных данных, что много лишних хлопот принесло моим прямым начальникам. Они-то после благополучного исхода дела и направили меня с откровением: «туда, где Макар телят не пас».

   Ещё бы! Училище опустело, все разъехались, а майоры и полковники изучали каждое моё слово. Большинство слов было зачёркнуто, большинство предложений было тоже почёркано, трудноразбираемо даже мной. Это было в городке латвийском Алуксне. Секретные данные, случалось, отдельные личности пытались передать вероятному противнику, но всегда попытки пресекались и пытающихся судили.

   В тетрадках не было ничего, кроме стихов в черновом варианте. Не было ничего, естественно, и закодированного. Наконец, в крайнем недовольстве вручили мне проездные документы со словами: «Там, в дыре, пиши!»

   Прибыло нас, лейтенантов, в дивизион четыре человека. Один женился, так же, как и я, в отпуску, и два холостяка. Но в финских дощатых домиках – их оказалось шесть на дивизионе – подготовленного жилья было только для троих человек: для холостяков одна и другая для семейного офицера. Была и третья комната, нуждающаяся в ремонте.

   Командир дивизиона майор Овечкин взял меня с женой к своей семье на квартиру и дал указание отремонтировать комнатушку, что и было сделано через неделю. Я же решил бросить совсем писать стихи. Заполярье само по себе трудно для жизни, а служба на неразворотливом тяжёлом в то время зенитно-ракетном комплексе с постоянными боевыми готовностями, запасными позициями, тренировками, суточными бессонными дежурствами, прямо скажу, выматывала. Два года я за стихи не брался. Но жизнь – есть жизнь. Не писать оказалось для меня делом невозможным.

   А тут ещё в дивизион прислали для прохождения дальнейшей службы тридцатидвухлетнего старшего лейтенанта поэта Геннадия Скареднова. Просмотрев мои тетрадки, он отправил несколько стихотворений в архангельскую газету «Часовой Севера», где стихи и были опубликованы. Незавидная судьба многих военных поэтов. Вот и Скареднов уволился в запас старшим лейтенантом, прослужив в самой низкой офицерской должности двадцать пять лет. Не повезло и мне. На пути встретился очень странный человек – политработник Г.Лазер. Что он только не проделывал, чтобы стихов моих (совсем безобидных!) не печатали. И писал в редакции, и звонил, и требовал на месте от командиров, чтобы «принципиальнее» подходили при оценке моих знаний и навыков.

   Ничего не действовало. Стихи публиковались ежемесячно, проверяющие ставили отличные оценки, присвоили специалиста первого класса. А газеты объявляли победителем поэтических конкурсов. В 1966 году оказался победителем конкурса газеты Северного флота в Североморске «На страже Заполярья». В том же году в Мурманске состоялась конференция молодых писателей. Вызов пришёл и мне, но Лазер не пустил. Позже пришёл вызов на конференцию молодых писателей в Ленинград, Лазер тоже не пустил, хотя причин на то не было совершенно. И вот в начале июня 1968 года из Ленинграда я получаю вызов на первое Всероссийское совещание молодых писателей, пишущих на военно-патриотическую тему, в г. Севастополь. Иду выписывать документы. Навстречу Лазер. Смеётся язвительно: «Не поедешь!» И запрещает капитану выписывать документы.

   Единственно, что осталось – дать телеграмму в ленинградскую окружную газету «На страже Родины»: «Если не можете добиться вызова, то не вызывайте». О, как постаралась писательница Ирина Александровна Малярова, работающая в то время литконсультантом в газете Ленинградского военного округа. Через Даниила Гранина она вышла на политуправление. Подтверждение о вызове пришло в приказной форме из Главного политического управления СА и ВМФ персонально: «Откомандировать в Севастополь поэта Малашича Николая Ильича».

   Но пароход, который ходил к нам раз в десять дней, уже ушёл. Лазер попытался примирительно побеседовать. Но я предупредил: «Буду обращаться в трибунал и добиваться суда над виновными в невыполнении приказа». Преследований по службе не боялся. Мой заменщик ждал пароход в Мурманске, прибыв из Воронежа. Я отслужил на Севере шесть лет и переводился по службе в центральную полосу…

   Не прошло и часа, как из Печенги вылетел в Озерко вертолёт. А ещё спустя час через перевал Муста-Тунтури меня доставил вертолёт в Печенгу, где ждала попутная грузовая машина в Мурманск. На четвёртые сутки я прибыл в Севастополь, к закрытию совещания. Поэт- белорус, мичман из политработников, Славомир Ходарёнок, который служил тогда на флоте в Калининграде и к которому меня подселили в гостинице, прочитал стихи и назавтра утром повёл в свой семинар.

 

                         ВСТРЕЧИ. ПЕРЕПИСКА

 

Руководили им Дмитрий Ковалёв, Всеволод Азаров и Илья Френкель. Все делегаты уже были обсуждены, на лицах выписывалась усталость. Дмитрий Ковалёв читал стихи, потом позвал к трибуне…

   На этом семинаре я и услышал от руководителей: «Не было бы Малашича и совещание прошло бы впустую…» Слова эти наложили огромную ответственность. Отступать было невозможно, работать не в полную силу - и того опаснее. Я знал уровень русской поэзии и знал, какие люди в ней отработали до меня, какие работают рядом. Поэтому попросил рекомендацию от совещания для поступления в Литинститут. Такую рекомендацию получил. Но на новом месте службы и не подумали отпускать на экзамены, несмотря на то, что творческий конкурс прошёл. Действовал приказ МО СССР, запрещающий офицерам учиться в неродственных специальностям вузах. Попытки уйти из армии ни к чему не привели. В то время можно было уйти только по болезни или по статье «За уклонение от службы», предусматривающей 10 лет тюремного заключения. О чем сообщил Дмитрию Ковалёву. От него получил письмо:

                                                                     «14/Х1 –68 г.

                               Милый Коля!

     Понимаю твои беды и разделяю их. Но я совсем свалился. Жду, никак не дождусь (уже полмесяца) очереди в больницу. Состояние такое – что мне ни до чего. Может, позвоню по твоему делу в военную комиссию, если смогу. Но ты и сам немедленно напиши Крючкину (Москва, Воровского, Союз писателей, военная комиссия) о своих бедах, чтобы он посодействовал. Письмо твоё, первое, долго лежало у соседки (ты спутал квартиру, вместо 57-й написал 53-я), которая редко бывает дома.

   Стихи мне пока не шли. В больнице, сам знаешь, не до этого. Но печататься надо, если есть что новое. А нельзя ли уйти из армии без скандала, раз у тебя так не ладится во взимоотношениях с начальством? Ведь не садиться же в самом деле на скамью подсудимых! Да, военное начальство не терпит возражений. Это я знаю. И Вам, видимо, очень трудно. Но выход надо искать, а то себе только навредите. Напишите письмо начальнику Главпура, расскажите всё начистоту, что Вы, к вашему несчастью, не можете жить без стихов, и надежды есть, а это Вам мешает в службе, что Вас не хотят понять. Попросите его помочь, если нельзя уладить всё, то демобилизовать, может, можно. Письмо пошлите как по… (неразб)… совету, мол, прошу помощи и совета. Напишите мне, как у вас дела дальше. Стихи Ваши в №19 «Советского воина». Выслали ли они Вам деньги и номер?

         Дм. Ковалёв».

       Потом в уголовном кодексе появилась статья «За халатное отношение к служебным обязанностям», предусматривающая десятигодичное заключение. Естественно, ни на первое, ни на второе преступления во имя поступления в Литинститут я не мог пойти. Начальники же поясняли, что государство меня учило и затрачивало средства не для того, чтобы «раскидывать кадры».

   В Воронеже в дивизионе оказалась ещё одна беда – ежедневная работа солдат на мебельной фабрике. Командир дивизиона подполковник Н. Н. Шапкин настолько пристрастился к спирту, которым оплачивала фабрика работу солдат, что ничего не мог с собой поделать. Кроме спирта он вывозил с территории фабрики различные материалы типа ДВП, СВП и др. Руководить работами он посылал младших офицеров. И всё это привычно и безнаказанно. Я без энтузиазма воспринял такую службу. Некоторые офицеры пили вместе с Шапкиным, по ночам до изнеможения резались в преферанс, потом отсыпались и всё начиналось сначала. Пить я категорически отказался. Играть в карты – тоже. За что тут же попал в немилость нового командира.

   В августе 1968 года, в связи с событиями в Чехословакии, вместо вступительных экзаменов в Литинститут меня направили в командировку в Арзамас 16, где я принял ракеты и ждал дальнейших указаний. «Дальнейшие указания» пришли дней через двадцать – сдать ракеты и возвращаться в Воронеж. По приезду в Воронеж и начал писать в Главпур письма с просьбой перевести на должность, родственную литературной работе. Из Главного политуправления шли положительные указания. Приезжали подполковники и полковники, обещали перевести даже в Подмосковье. Но кадровики не думали ревностно выполнять указания своего начальства и предлагали то начальником клуба в тот же Арзамас 16, то в Валдай, где даже библиотек не было. Поступить в Литинститут в 1968 году не удалось. Тогда записался на приём к начальнику политуправления войск ПВО, который пообещал уладить вопрос с должностью и с учёбой в 1969 году. О чём и сообщил Дмитрию Михайловичу, после беседы в политуправлении 22.1 - 1969 года, зайдя к нему на квартиру в Москве. Дмитрий Ковалёв был в хорошем расположении духа, подписал мне книгу, вышедшую в «Московском рабочем» - «Ветреный день».

   Квартиры в Воронеже мне не давали, но генерал пообещал разобраться, да так и не стал разбираться. Я сделал небольшой обзор книги и послал письмо Ковалёву, а вскоре получил ответ:

   «12/II–69 г.

         Милый Коля!

   Получил письмо Ваше. Спасибо за добрые слова.

   Не понял я – что опять Вы без жилья? Да это же наваждение какое-то. Что же теперь?

   О Литинституте. Коля, стихи надо слать туда в приёмную комиссию (но в заявлении укажите, чтобы мне отдали на рецензию). А мне сообщите, когда вышлите. И ещё: возьмите в Воронеж(ском) отд(елении) СП реком(ендацию) в институт. Не медлите с этим. Желаю Вам всё это неотложно сделать. И устр(оиться) с жильём.

       Обнимаю Д. Ковалёв».

   Времени было очень мало. Я готовил книгу стихов, печатал стихи для журналов, для Литинститута. Подборка появилась в журнале «Подъём», отправил журнал и письмо Дмитрию Михайловичу. Получил ответ:

                                   « 25/!! –69 г.  

               Милый мой Коля!

   Спасибо за журнал и доброе письмо. Я уже тебе, кажется, писал, что стихи надо посылать институту, в адрес приёмной комиссии. С просьбой дать мне на рецензию. Сообщи мне, когда отошлёшь. Не тяни. Время не ждёт.

   Предисловие к твоей книге я охотно напишу. Так и скажи Гордейчеву. Привет ему мой передай. Но мне для написания предисловия нужны будут стихи, которые они отберут в книгу, прочесть.

   Желаю тебе здоровья и счастья, новых стихов.

                                   Дм. Ковалёв».

 

         А в марте 1969 года состоялось У Всесоюзное совещание молодых писателей.

   Я оказался в семинаре Егора Исаева и Гарольда Регистана. На этом совещании рекомендовали книгу стихов в издательство «Молодая гвардия». Стихи разобрали журналы и газеты. Кстати, книга так и не вышла. Ходить по издательствам было недосуг. Рекомендация же в «Молодую гвардию» была опубликована в газетах.

     В июле 1969 года снова не отпустили на экзамены. Всё та же причина – не по специальности учиться нельзя.

                                    «11/УII– 69 г.

                     Дорогой Коля!

   Я был в Курских краях, затем – в Ярославле. Потому долго не отвечал. Жаль, что не увидел тебя, когда был в Воронеже с украинской декадой. В союзе (писателей) устраивали приём. Но молодых там, кажется, не было.

   На тебя я написал положительную рецензию. И будет странно, если тебя не приняли. Сообщи мне - и я просто устрою им «разъяснение», мягко говоря. Читал сегодня, что твои стихи появились в «Нашем современнике», а ранее видел в «Сов(ветском) воине», это хорошо. Фото они что-то не дали. Не знаю, в чём дело.

   Что касается статей на мои книги, то, слыхать, что появиться должны бы, даже «Лит. Рос.» собиралась дать пошире, но что-то долго тянут. А статьи пробовать писать стоит. Я сам иногда это делаю.

   На днях еду в Гомель к маме, пробуду до августа, видать.

   С приветом – Дм. Ковалёв».

 

       Ковалёва я снова поставил в известность о том, почему не приехал на экзамены. И в новогодней открытке он пишет:

     «Дорогой Коля!

   Прости, что долго не отвечал: был занят. По твоему делу я ещё поговорю с Крючкиным. Но ты и сам не дремли. Напиши в военную комиссию Союза писателей. Напиши и генералу, у которого ты был.

   Поздравляю тебя с Новым 1970 годом. Здоровья тебе и стихов. Свершения мечты. Привет семье.

       Дм. Ковалёв».

 

       Мечта с Литинститутом сбылась в августе 1970 года. В тридцатилетнем возрасте сдал вступительные экзамены и стал студентом-заочником. Сдал и первую сессию. В марте 1971 года получил двухкомнатную квартиру. Вместо трёхкомнатной по нормативам того времени – в нашей семье дочь и сын. До сих пор вспоминаю бывшего командира полка Михалёва, бывшего начальника тыла Тришина, внешне неплохих людей, и не могу понять, что ими руководило тогда, когда они своим подчинённым делали как можно хуже, а себя не обделяли ни в чём? Одни говорят, обустраивали своих близких, другие говорят – радовались, когда другим плохо…

   Но вот факт. Пришел вызов на сессию за первый курс в июне 1971 года. А назавтра, зная прекрасно об этом, Михалёв даёт команду отправить меня в командировку в г. Полярный, Мурманской области, для получения десятка ракет длительного хранения. Получаю предписание. Заезжаю в Литинститут обговорить вопрос переноса мне экзаменов. И получаю ответ:

  • Не явитесь на сессию, будете отчислены.

Ну, знаете, после стольких битв отчислять… В Полярном принимаю ракеты, назначаю начальником караула сержанта, с разрешения командира той части, где ракеты принимаю, и по его совету, еду на сессию. Сдал экзамены. Вернулся в Воронеж. Только на два дня меня обогнал караул, сопровождавший ракеты. Но этих двух дней хватило, чтобы при осмотре выявить недостачу: «Не оказалось пороховой шашки в одном из ускорителей». Не четырнадцать, а тринадцать… И пошло-поехало. Как потом говорил мне прапорщик, сержанта заставили в лесу шашку сжечь. Не знаю, насколько это правда, шашки иногда лопались и солдаты выкидывали их. Я тут же предложил поехать на базу и привезти шашку. Там выдали их аж два комплекта, так как ими был забит склад. Никто особого внимания не обратил. А вот Михалёв не мог успокоиться.

  • Из-за своего института он принимал халатно технику! Малашича надо исключить Отдать под суд. Что я и сделаю!

То был сентябрь 1971 года. Я отправился к военному прокурору, изложил всё, как на духу. Прокурор-полковник набрал номер моего командира полка, поздоровался с ним и кратко сказал:

  • Ты, что издеваешься над подчинёнными?!

А потом откровенно, как пацана, выругал за то, что отправил меня в командировку, не имея на то никакого права, и что я поступил правильно, в соответствии с Уставом караульной и гарнизонной служб, организовав охрану техники в пути следования.

   А мне сказал:

  • Идите и доложите Михалёву - вас судить мы не собираемся.

Что я и сделал.

Три месяца раздумывал Михалёв. И неожиданно собрал в декабре суд офицерской чести. Суд чести состоял из членов таких же обиженных им офицеров, как и я. И ни один офицер не поднял руку за исключение из института. Однако командир полка есть командир полка. По одному вызывал офицеров и заставлял ставить подписи под протоколом. И протокол с резолюцией «Исключён из Литературного института» отправил в Москву.

   А на мебельной фабричке вовсю трудились солдаты, жульё торговало заработанными материалами, пило спирт, развлекалось само и развлекало проверяющих. Я же старался честно и добросовестно выполнять свои обязанности, поскольку это было гарантом благополучия моей семьи и только дома раскрывал тетрадь. Хотя носил её под брючным ремнём постоянно. А вдруг удастся на лету какая строка? Но вытаскивал тетрадь редко, чтобы не раздражать моё подпитое руководство.

   Однажды сестра Катя написала из Харькова, что едет на Черниговщину. И я попросил её купить там конопляного масла. В наших глухих местах тогда никто и не подозревал, что кроме пеньки и конопляного масла, конопля ещё на что-то годится. Сестра, естественно, купила и прислала. Отправил Дмитрию Ковалеву в качестве редкого уже в то время гостинца. Но он очень переживал, что я исключён из института и просил объяснения.

 

                             «14 июня 1972 г.

           Милый Коля!

         Получил сегодня твою посылочку. Всё ломал голову, получив вчера извещение на неё: кто бы это мог из Воронежа? Конечно же, это очень дорого для души, конопляное да ещё в солдатской фляге. Жаль, что малость конопля пережарена, а потому и не такое зелёное, но и это – как драгоценность для меня. Даст Бог, и сам детство своё (около) близчерниговское, и Вас. Фёдорову помогу его кемеровское вспомнить. Спасибо, спасибо, добрая душа.

   Но вот что очень огорчает – неприезд твой на июньскую сессию. Я советовался с проректором, Александром Михайловым, как быть? Хлопотать ли через военную комиссию снова или как? Он сказал, чтобы я лучше списался с тобою, в личном порядке: как лучше. За тобою остаётся право быть в любое время снова принятым, как только уладятся все твои служебные передряги. Но когда они уладятся? Ведь ты отстанешь на год. А этого не хотелось бы. Жду твоего на этот счёт мнения – как лучше для тебя? Я бы мог теперь же позвонить тому же Крючкину в военную комиссию, чтобы он связался с Главпуром. Но если у тебя в самом деле оплошность, а твоё командование злобно воспользовалось им, то, может, лучше повременить. Жду твоего мнения.

   Семинар наш плох. Новикова, Гапоненко, Анчишкин, Марков – все незачёты. Прямо беда.

   Как с квартирой? Семья моя привет тебе и твоей семье шлёт.

   Жду ответа – Дм. Ковалёв».

 

     Своего возмущения исключением из института я никому не высказывал. Ведь офицеры не были в восторге от моей учёбы. Две месячные сессии и отпуск. А им за меня в наряды ходить. Нас, технарей, и так шесть человек. Один обычно, в отпуску, другой – в командировке, а я – на сессии. Оперативный дежурный дивизиона, он же и дежурный по дивизиону – не имел права на отдых ровно сутки. Приезжали мы в дивизион в 8.30 утра. До 18.00 шли тренировки и занятия по расписанию. Сразу же начинался инструктаж караула. И очень изнурительные сутки впереди. Кроме того – дивизион по ночам стал почти неуправляемый. Командир, если не спал в канцелярии или не играл с подчинёнными в преферанс, то в пьяном виде его отвозил шофёр домой. Некоторые солдаты, дождавшись ночи, уходили в самоволку. Инструкции требовали докладывать немедленно вышестоящему оперативному дежурному об отсутствии солдата. В противном случае грозило строгое наказание офицера. А на дивизион вешали очередное «происшествие». Шапкину утром докладывали о самоволках, пьянках, драках. Он справлялся: «Наверх докладывал?» Офицеры обычно брали ответственность на себя. «Нет!» И командир довольно пожимал руку дежурному. Но не всегда всё гладко проходило. Пьяных и побитых солдат иногда приходилось искать сутками, и тогда офицер становился виноват во всем. Такого наказывали, переводили по службе в Сибирь или в другое гиблое место на исправление. А Шапкину всё сходило с рук.

   Поняв, что я как бы и не переживаю об учёбе, офицеры осенью 1972 года избрали секретарём партийной организации дивизиона и членом парткомиссии полка. Я и написал Дмитрию Михайловичу, что по службе нормально и что решение суда офицерской чести действует только один год, а после года могу и восстановиться.

   Не знаю кто, но не советуясь со мной, направил письмо М.А.Шолохову. Пришло и мне письмо, где секретарь Шолохова попросил сообщить фамилии моих генералов в Москве. Командующий войск ПВО и начальник Политуправления не были лицами засекреченными, и я написал ему их фамилии. И вот 14 декабря 1972 года, работая на технике со своими расчётами в промёрзлом сооружении, раздался звонок. Поднял трубку и услышал мягкий голос своего командира полка: «Николай Ильич, поздравляю вас с днём рождения!» Это прозвучало настолько неожиданно и странно, что я запнулся и не мог выговорить слова благодарности. Никогда до этого ни для кого в армии я не был Николаем Ильчём. Я был много лет - товарищ старший лейтенант. Дальше он продолжил таким же ласковым добрым голосом: «Мы послали документы в Главпур по команде о снятии с вас взыскания об отчислении из Литинститута и ходатайство о восстановлении». И только тут я проговорил: «Спасибо, товарищ полковник…» И зачем-то добавил: «Служу Советскому Союзу!», что было очень искренне, - я действительно, как мог, ему служил. Я решил, что командир мой проявляет заботу оттого, что понимает, как незаслуженно жестоко меня наказал…

 

   В Воронежском книжном издательстве готовилась первая книжечка стихов. Первая потому, что в 1970 году в Мурманске моя рукопись, занявшая ещё в 1968 году первое место среди представленных на конкурс книг, и запланированная на 1970 год, так и не вышла. Директор издательства на то время, Борис Александрович Тимофеев, прислал письмо: «В связи с переводом Вас на новое место службы, Ваша книга не может быть изданной. Мы издаём местных авторов.»

   То была, как я понял, неправда. Вместо моей книги была издана книга стихов Григория Остера из Ялты, отслужившего на Севере в музвзводе около двух лет и на то время там не служившего, да ещё ленинградского поэта Городницкого, иногда приезжавшего в Мурманск и без аккомпонемента поющего песню «Атланты держат небо на каменных плечах». Григорий Остер однажды появился в Литинституте. Оказалось, творческого конкурса он не прошёл, стихи были слабы и на факультет поэзии не взяли. Я попросил его показать ту книжку за 1970 год. Хотел посмотреть, какова была бы моя книжка, занявшая первое место в конкурсе. Гриша показал. Но когда я начал читать первое попавшееся стихотворение, отобрал её со словами: «Стихи плохие, на Севере ведь писал. Что там хорошего напишешь…» Меня он принял за студента-москвича. А потом бодро добавил: «Вот сейчас пойду с руководителем семинара драматургии пьесу в кафе писать…» Я ничего ему не сказал, только проводил глазами две фигуры, удаляющиеся в направлении кафе «Лира»…

 

   …Так вот - своей радостью о разговоре с командиром полка я не замедлил поделиться с Ковалёвым.

   Дмитрий Михайлович на моё оптимистическое письмо ответил:

                                                          « 25/II 73 г.

                        Дорогой милый Коля!

       Прости, что так долго не отвечал: был в деревне, в Курской области. Очень рад, что, хоть маленькая, но будет у тебя книжечка. Отбирай построже. Теперь так разносят молодых, особенно «Литгазета». Но строгость к себе самому никогда не вредит, наоборот – помогает. Пишешь, что послано в Москву ходатайство. Уже дважды справлялся в уч(ебной) части, они пока ничего не получили. Я буду рад взять тебя снова в мой семинар. Хорошо, что у тебя лучше и по службе. Всё это очень важно и для твоего поэтического будущего. Сам вижу всё тяжкое и даже мерзкое, что есть в жизни. Оно было всегда и на наш век его и нашим детям хватит. Но жить надо. Для поэзии - особенно. И чем труднее – тем жажда жить сильнее. Я благодарен тебе за конопляное черниговское масло во фляге. Угощал Вас. Фёдорова и сам ел. Вспомнил родную землю: год уже не пишу, болезнь ли или то, что не всё могу сказать, что вижу. А тут долго книгу держали и обкарнали за счёт лучшего. Теперь всё труднее мне пишется. Пиши мне. А будете один ли, с женой ли, в Москве, звони, заезжай. Буду рад о многом распросить, кое-что рассказать за чашкой чая.

              Обнимаю Дм. Ковалёв»

 

           Итак, снова на сессии. Дмитрий Михайлович добился, чтобы я был в его семинаре, хотя отставал от сокурсников на год. Семинар поредел. Из двадцати пяти студентов осталось шестеро. В Воронеже у меня вышел сборник «Обнова». На радостях я подарил ему, а он подписал свою, только что вышедшую в издательстве «Советская Россия» книгу «Чуткая глубина». Вытащил из кармана авторучку и подписал «Милому, доброму, застенчивому и душевному, поэту по душе своей, Коле Малашичу.

   Новых книг тебе, вдохновения и здоровья, ладу в семье, взаимности

         Дм. Ковалёв.

         29/Х – 73 г.»

   По приезду с сессии оказалось, что в дивизионе коллектив совсем раскололся. Часть офицеров во главе с замполитом майором Радунцевым Петром Максимовичем ожесточённо воевала с другой группировкой выпивох и мошенников, возглавляемых подполковником Н.Шапкиным. А часть солдат попрежнему работала на мебельной фабрике. Дисциплина – низкая. Радунцев неплохой военкор – но в газету его заметки не шли в виду цензорских запретов, вышестоящее начальство поддерживало Шапкина, а не Радунцева. Фактов кутежа, пропивания заработанного, накопилось множество. Так как в партийной организации мы не могли рассматривать персонального дела своего командира по существовавшим инструкциям, пришлось ставить вопрос на парткомиссии полка о привлечении командира дивизиона к персональной ответственности. Большинство проголосовало за такую повестку дня.

   И вот Шапкин на партийной комиссии. Как ни странно, но информацию о деятельности подполковника поручили делать мне, старшему лейтенанту. Получив от Радунцева подробнейшее досье, я фактически зачитал переданные мне замполитом факты. Шапкин ничего не отрицал. Он знал, что Радунцев ведёт записи, но ничего с собой поделать не мог. Пить хотелось каждый день и ему и нескольким его офицерам-собутыльникам. Парткомиссия проголосовала за исключение Шапкина из членов КПСС. Один член парткома был против. Составили протокол и отправили документы в вышестоящий комитет – в соединение.

     А по прошествии некоторого времени в дивизион нагрянул начальник политотдела соединения полковник Г.Лазер. Для меня это было, как снег на голову среди лета. Но – что поделаешь? Мы – в одних войсках. Оказалось, он заменился в Ростов-на-Дону, получил очередные звания, направили в наше соединение. Прихватил с собой прокурора соединения – молодого подполковника. Прежде всего Лазер потребовал список личного состава. Всё происходило точно так же, как и в Заполярье, где он тщательно изучал списки, а потом уже велел вызывать к себе на беседу военнослужащих.

   Изучал список не спеша, внимательно. А через некоторое время поочерёдно к нему пошли рядовые, которые были секретарями первичных комсомольских организаций, я, как секретарь партийной организации дивизиона, много с ними занимался.    

   А с Радунцевым беседовал прокурор отдельно.

   И вот вернувшийся после беседы, мой комсорг Лёвин, паренёк смышлёный, неэмоциональный, сообщил: «Вас вызывает полковник».

   Захожу. Лазер приподымается, пожимает руку, мягко улыбается и как бы удивляется:

  • Всё ещё старший лейтенант?

Молчу.

  • Не тяготит задержка в звании?
  • Да нет, товарищ полковник.
  • А, денег хватает? Дети-то взрослеют…
  • Достаточно, - сказал я, несколько сомневаясь, что из-за этих вопросов

меня и вызвали на беседу. Сомнения оправдались. Изменив тон, после паузы Лазер, уже улыбнувшись по-лошадиному, спросил:

  • Как же так получается, что вы авторитет командира поганите?
  • Это от меня не зависит, товарищ полковник.

На том наша беседа и закончилась. Что-то ещё спрашивал Лазер, но мне не интересно было ему отвечать, так как он располагал подробнейшей информацией.

   А прокурор после Радунцева вызвал и меня на беседу. Сослался на статью о подрыве авторитета командира.

  • В армии отвечают за себя и за своих подчинённых, - напомнил убедительно он.
  • Военные уставы не предусматривают работу в качестве рабов

подчинённых на гражданских предприятиях. И не предусматривают пьяных командиров, - пояснил и я подполковнику-ровеснику. И добавил:

  • У вас что, дознавателей нет?

Подполковник вспыхнул:

  • Он меня к стенке прижимает! Никто судить Шапкина не будет! -

На том беседа и кончилась.

   Начальник политотдела с прокурором уехали. Через некоторое время председатель парткома проинформировал меня, что пришлось протокол заседания парткомиссии по Шапкину переписать по требованию Лазера. Ему объявлялся строгий выговор, а Малашич, мол, один, голосовал за исключение.

   Но не таков оказался Радунцев. О сути бесед с ним написал куда-то в Москву, заручился свидетелями об изменении протокола и требовал расследования дела. Не мог последний фронтовик дивизиона сносить обиды. В то время мы с ним близко сошлись убеждениями.

   Из Москвы никто не приехал. Уже шел 1974 год. Сначала пришли документы на увольнение Радунцева по выслуге лет, секретарь парткомиссии полка снова переписал протокол, вернее, восстановил прежний и куда-то отправил наверх. Шапкина уволили, я так и не был проинформирован, исключили его из партии или нет.

   Нового командира прислали быстро, а вот за замполита оставили меня и - надолго.

   Надо было поднимать дисциплину. На это ушло много сил и времени. Я создал в дивизионе художественную самодеятельность. Привлёк девушек-телефонисток, в качестве руководителя согласилась приезжать в дивизион жена начальника штаба, моего однокурсника Владимира Михайловича Радченко – Анна Федоровна. Она работала директором одной из школ в Воронеже, по этой части обладала исключительным талантом. Помню, первый раз мы выехали с концертом в близлежащее село. Клуб был переполнен. Для сельчан тот день был настоящим праздником, да и для наших солдат. Экспромтом сделали совместный с сельской самодеятельностью концерт.

   А когда возвратились, нас выстроили на плацу и дежурный офицер старший лейтенант Анатолий Кулаков по приказу Михалёва всех, до единого, и меня в том числе, обнюхал.

  • Дыхни! – приказывает солдату, вытянув губы к его губам. Солдат во всю

мощь выдыхал. Последним подошёл ко мне:

  • Дыхни! - что силы выдохнул. Кулаков отошел, не скрывая удовольствия от честно выполненного приказа командира полка и оттого, что выпивших не оказалось.

   Солдат как подменили. Не то, что нарушения, замечания некому было дать. А мы ещё два раза с шефскими концертами в стоматологический институт ездили. Солдат как бы окрыляло то, что они почувствовали себя людьми, что им аплодировали, что им были рады, а после концерта девушки спешили знакомиться с ними, ещё столь недавно замызганными, грязными, затюканными, пьяной бранью обкладываемыми. А что творилось на боевой работе! Нормативы перекрывались намного. Организованность, слаженнось, несуетность. Когда я проводил, к примеру, технические занятия, то, казалось, каждый мне в рот смотрит, не мигая глазами. Не хочет пропустить никто и слова, чтобы при проверке не засыпаться, а это значило, не поехать в составе концерта.

   Понимали и то, что если расчёты не будут отличными, меня не отпустят на сессию. Согласно приказу Министра обороны учиться заочно могли только отличники боевой и политической подготовки. А «отличником» я мог быть тогда, когда расчёты отличные.

   Отпускать стали в увольнения. Ни разу никто не опоздал. Несколько человек отправили в краткосрочный отпуск. Заработки забылись, изменился как бы солдатский уклад. Я спокойно ездил на сессии. Дмитрию Михайловичу писать необходимость отпала. Был в его семинаре.

   В 1975 году он подписал мне свою книжку «Тревожная совесть»: «Николаю Малашичу. Очень рад, Коля, что у тебя снова всё хорошо, и стихи твои стали твоими. Мне это как отцовская от сына радость. Дм. Ковалёв. 29/Х – 75 г.»

   Но в том же году меня забрали из семинара Д.Ковалева. Ректор Пименов пояснил, что надо со своим курсом заниматься. И тогда Ковалев настоял, чтобы был в семинаре Николая Николаевича Сидоренко.

   А в дивизион прислали нового замполита. Прошли партийные собрания. Я сложил полномочия члена парткома полка и не освобождённого секретаря парторганизации дивизиона.

   И вдруг из соединения приходит приказ о сокращении моей должности – старшего техника. Как студента-заочника должность не имели права сокращать. Я понял, что это работа Лазера. Идти к юристам и продолжать службу в одном соединении с Лазером мне никак не хотелось. Стихи не стали брать журналы и газеты. Московские издательства «Молодая гвардия», «Советский писатель», куда я отдавал свои книги по рекомендации У Всесоюзного совещания молодых писателей вообще ничего не отвечали. «Воениздат» – издав всех рекомендованных, мне не отказал, но и не издал книгу.

   Оказавшись за штатом в дивизионе, я стал искать работу. Но ее не находилось.

   Наступал 1976 год. Я поздравил открыткой Дмитрия Михайловича. Вскоре получил ответ:

               «Дорогой Коля!

   Получил твою открытку. Спасибо.

   Желаю тебе, твоей жене и деткам взаимно всего самого доброго, светлого, самого желанного в давно наступившем Новом году.

   Всегда рады будем видеть вас у себя, если будете в Москве, один ли, с женой ли.

   У меня плоховато с сердцем. Не пишется. А потому и настроение неважное.

   Собираюсь в курскую деревню и всё из-за хворей то своих, то жены, то мл. сына - никак не выберусь. У нас мороз и снежок.

   Что у тебя нового? Какие новости у вас в Воронеже?

   С приветом – Д. Ковалёв.

   Поклоны от всех моих. 19/I – 1976 г.»

Естественно, всего, что деялось вокруг, написать было невозможно. Обещали мне и квартиру расширить (взрослели дети), но обходили. А теперь - без должности. Прислали нового командира полка полковника Виталия Фёдоровича Мирука, моложе меня на год. Он взял меня в полк чем-то вроде проверяющего и нештатного «расследователя» происшествий. Однажды послал проверять бывшие мои расчёты.

   Не увидел бы своими глазами – не поверил бы. У каждого из умелых ещё недавно высококлассных специалистов – все валилось из рук. Такой плохой боевой работы мне не приходилось вообще видеть. Тот же Лёвин так вяло, как будто в первый раз, возился с ключами, они соскальзывали, на гайки не попадали, срывались. А прапорщик, поставленный над ними вместо меня, люто кричал…

   Возможно, то была демонстрация срыва боевой работы нарочная. Люди протестовали оттого, что меня от них забрали. У них отобрали даже мысль о самодеятельности, об увольнениях, снова начались работы на фабрике, зарабатывали на ремонтные нужды ветхих помещений… А если случалось происшествие, то новый замполит сетовал: «Малашич их распустил. Я из них сирицу выбью!»…

   Ставить «неуд» расчётам не стал. Поставил молча «уд». И попрощался с каждым, зная, что уже никогда не встретимся. Так оно и случилось.

Ковалёву написал, что не всё у меня благополучно и с квартирой, и со службой… Получил ответ:

           « 4 февр. 76 г.

           г. Льгов.

         Дорогой Коля!

   Пишу тебе из курской деревни. Наконец, увидел настоящую русскую зиму с чистейшим ровным снегом и морозцами. Не так уж и сытно здесь (в магазинах пустовато), но и не голодно. Голоднее – скоту. Но об этом теперь (не своё) болеют мало, даже те, кто это по службе обязан помнить.

   Очень горевал, что опять у тебя такая незадача со службой и с жильём опять же. Каждый теперь, чуть сел в кресло, думает только о нём да о себе. Жаль, что и в военной среде это уже повелось. А нашего брата, упаси Бог к солдафону какому попадёшь, и вовсе не жалуют, наоборот норовят, как отвадить от поэзии. Но надо идти своим честным путём, как бы это тяжко ни было. Что ж, коли нет сильной руки… Главное, что есть надежда на книжку, на новые публикации. Поэзия никому, кроме дельцов и деляг, легко не давалась, но то и не поэзия.

   Обнимаю тебя, Коля!

   Поклон твоей семье от всех нас. Дм. Ковалёв».

   А я в это время проводил всяческие расследования (простой вагонов, поломку крана и т.д). Потом меня бросили замполитом в дивизион переподготовщиков. Одновременно записывался на приёмы в Москву. Что-то обещал сделать Александр Коваль-Волков, но у него ничего не получалось. Должностей поблизости и в отдалениях для меня не находилось. Уходить из армии, имея семнадцать лет выслуги, я не намеревался, хотя и попал, как говорили, под сокращение. И вот получил ответ на свое письмо:

       «Дорогой Коля!

   Ты рано, по-моему, отчаиваешься. Мне вчера позвонил Коваль-Волков и уверил меня в том, что твоему добродетелю Лазеру якобы было сделано внушение. И что ему кое-что растолковали (что разоблачил жуликов, а он, Лазер, клюнул на жалобу или анонимку их). И тебя оставят или завклубом в Воронеже служить, или переведут в газету в Баку, в Киев или в Москву.

   Думаю, что если бы осуществилось это обещанное, то лучшего пока и желать не следует. И ты напрасно и на Коваль-Волкова сетуешь, всё это ведь у него не в своих руках, он тоже человек подчинённый. Стихи твои с моей вводочкой у них пойдут. И газетам военным якобы, кот(оторые) тебя не печатали по наущению Лазера, тоже разъяснили, что они поступали неправильно.

   Дай-то Бог.

   Желаю тебе всего самого доброго, тебе и семье твоей. Не мне тебе говорить, как я судьбу твою беру близко к сердцу. Потому и выговорил тебе всё в сердцах. А ты не сердись. Это же всё от неравнодушия, а от боли за тебя.

Доброй тебе весны, лета и осени, и всегда, всегда – самого доброго. И сам будь достоин доброго.

   Дмитрий Ковалёв. С Днём Победы! 9/У – 76 г.»

   Что Лазер направлял письма во все инстанции, во многие газеты, журналы, где меня печатали, в издательства - в то время было очень опасно. К мнению начальника политотдела соединения везде прислушивались. И выдвижение на должность шло через него. О дальнейшем месте моей службы в Москве, Киеве или Воронеже он и слушать не хотел. Мы с ним и второй раз беседовали. Лазер сказал:

  • Я же предлагал вам должность.

Удивленно смотрю на полковника:

  • Когда?
  • Хотел инструктором по партийной работе взять к себе на майорскую должность. Спрашивал, доволен ли службой в таком низком звании, хватает ли денег на семью? Вы рвения роста не проявили…

 

…Переподготовщиков распустили по домам, замполитство моё закончилось, нештатный «следователь» не нужен был, меня перевели старшим техником на совершенно неведомую технику. Мол, хочешь семью кормить, изучай, через месяц выезжаем на полигон на боевые стрельбы.

   Просмотрел литературу по новой технике и понял, что за месяц никому не освоить, не то, что мне. А ещё понял, что это – ловушка. Не шутейная то была статья в уголовном кодексе «О халатном отношении к служебным обязанностям», которая предусматривала десять лет тюремного заключения. Под эту статью меня и подводила чья-то уверенная рука. Ибо двойка на полигоне мне была гарантирована на новом комплексе, которого в глаза не видел никогда.

   Назавтра я сидел у командира полка В. Мирука с рапортом о переводе в любую точку Советского Союза по специальности – литературная работа. А командиру полка искренне сказал о нецелесообразности работать там, где ничего не знаю, что это провокация, не больше. Кстати, Мирук оказался человеком очень порядочным. В нашем военном деле исключительно талантливым. У нас взаимоотношения с первых дней установились тёплые, дружественные. И разницы в званиях как бы не существовало, просто её не чувствовалось. Рапорт он подписал, отослал по команде и через несколько дней позвонил - согласен ли ехать в Сибирь, в Читу? Я тут же согласился, собрал стихи, отправил в журнал с просьбой показать Дмитрию Ковалеву и сопроводил письмом, что уезжаю в Сибирь в газету. Получил ответ:

                 «1/!Х – 76 г.

               Москва.

             Дорогой Коля!

   К сожалению, стихов ты прислал очень много, прочитать их я тогда не смог, был крайне усталым и раздражённым. Но ты человек с Божьей искрой и даст Бог, как ни трудно, будешь расти.

   Очень жаль, что тебя так далеко хотят перевести и разлучают с семьёй. Напиши мне, пожалуйста, как и что. Может, ещё оставят на месте, здесь. А нет – так хоть сообщи новый свой адрес.

   Милый Коля, в газете – это неплохо, но не надолго бы. Она и учит, но может и навредить, если совсем отдаться только ей.

   Поклон семье и тебе от всех моих. Дм. Ковалёв».

 

   В начале октября 1976 года вызвал в Главное политуправление СА и ВМФ генерал Д. Волкогонов, на то время фактически исполняющий обязанности начальника Главпура, поскольку престарелый генерал армии Епишев вникал только в глобальные вопросы.

   Было заметно, что Волкогонову обо мне уже докладывали. И, повидимому, наговорили много хорошего. Это сделать мог полковник А.Коваль-Волков, постоянно заказывающий стихи в «Советский воин» и проявляющий большое участие в моей судьбе. Перед тем, как идти к Волкогонову, он уверял, что в Сибирь я поеду не больше, чем на год.

   Волкогонов был настроен очень доброжелательно. Ободрял. «Начальником отдела культуры посылаем тебя. Должность подполковничья. Поработаешь, наберёшься опыта – переведём». В конце беседы снял трубку и позвонил в Читу члену военного совета Забайкальского военного округа Алексею Дмитриевичу Лизичеву, генерал-полковнику. Расхваливал меня и мои способности, а я сидел, как красная девица перед выданьем, аж пот прошибал. В конце сказал:

- Вот он передо мной сидит, приедет к тебе, позаботься, пожалуйста.- И я понял, что на том конце ответили одобрительно.  

   После такой беседы ехать в Сибирь мне стало не только не в тягость, но - в почёт. И бодрость оттого, что тебя знают и заботятся люди, наделённые самыми высокими полномочиями, и не боязно – в обиду не дадут. С таким настроением и явился в Читу во второй половине октября 1976 года. Но какая-то бумага, посланная из политотдела моего благодетеля, пришла туда раньше меня. И редактор газеты «На боевом посту» полковник Н.Т. Великанов принял настороженно, недоброжелательно:

  • Вас от должности отстраняли! Вы год за штатом плавали! А почему? Знаете, на должность подполковника, вас, старшего лейтенанта, технаря отстранённого, я не возьму.

То было совершенно неожиданно. Великанов снял трубку и тут же позвонил Лизичеву:

  • Не нужен мне такой начальник. А корреспондентом он и подавно не годится. У меня корреспонденты молодые лейтенанты, а ему тридцать шесть лет!

Наконец, «утрясли» вопрос. Назначил Великанов корреспондентом-организатором в отдел информации. Вызвал начальника отдела, а меня отправил в коридор ждать. О чем они там беседовали, я не слышал, но вот подполковник вышел, повёл в кабинет, определил стул за столом и дал два десятка «солдатских писем» со словами:

- Обрабатывайте.

А в конце рабочего дня заявил:

  • Вы мне не подходите.

Подполковник был моего возраста, может, на год-два старше.

Назавтра я пришёл прямо к Великанову. А тот:

  • Пойдёте в отдел пропаганды. Корреспондентом.

Начальник отдела подполковник А. Чинский отправил в одну из частей за «письмами». А корреспондент этого отдела на десять лет меня моложе, Н. Белан, пояснил, как это сделать и о чём заставить солдат писать. В ленкомнату посадил около сотни солдат, дал бумаги и каждому задание. Два часа – писем сколько хочешь.

   Мне осталось немного поправить своих «военкоров» и письма их пошли в газету. Настроение улучшилось. Подумаешь, не начальник отдела. К карьере я совершенно не привык, поскольку о ней никогда и не думал. Написал письмо Дмитрию Михайловичу и ответ получил:

                       «Дорогой мой, милый Коля!

   Письмо из Читы было полной и, не сказал бы весёлой, неожиданностью для меня!

   Так ты уже в газете «На боевом посту»? А семью оставил в Воронеже? А я всё из Воронежа от тебя весточку жду. А как же дальше с семьёй? Как с книгой в Воронеже? А я, было, собрался в Воронеж на открытие памятника Кольцову. Они звали туда. Да Антонина Андр. не пустила. Плох я. Болею больше, чем хожу.

   Милый Коля, не заедайся, не дай Бог, с солдафонами. Газета тебе не повредит, если не на долго. Наоборот, дисциплинирует, а это тебе и в поэзии не лишнее будет. Я знаю, как теперь тебе тоскливо и одиноко: пусть это в стихах отзовётся душевно и сердечно. Там, в Чите, у меня есть знакомые (Вишняков и другие). Я им потом о тебе напишу, и тебе будет, возможно, не так одиноко. О близости ко мне говори.

   Напиши мне подробнее о себе. Буду ждать.

   Не поддавайся унынию и одиночеству. Трудись, старайся, будь с людьми, с солдатами и офицерами, кто ближе тебе, кто по душе и не фискалит.

   Доброго тебе 59-го Октября, вдохновения, новых надёжных друзей единомышленников.

   Сыны мои и Антонина Андреевна одобряют тебя и шлют приветы.

   Будешь в Москве – всегда будем рады тебе и твоим.

           Дм.Ковалёв.

         4/Х! – 76 г.»

 

     С книгой в Воронеже дело обстояло так. Мой редактор Людмила Бахарева пояснила, что одного автора они издают раз в пять лет при положительных рецензиях. И соваться раньше нечего. Я и не совался. Ждал 1978 – й год. Правда, понастырнее мои сверстники «совались» и не без успеха. Но зато я не повторил ни одного стихотворения ни в одной книжке. На то время было важно опубликовать все удавшиеся стихи.

   10 декабря я прибыл в Москву на защиту диплома - сборника стихов.14 декабря 1976 г., в свой день рождения, выпала защита. Защитился на «отлично», что было крайне редко для Литинститута, а для заочника тем более. Николай Николаевич Сидоренко, руководивший семинарами в Литинституте более тридцати лет сказал, что за все годы он воспитал двух поэтов – Николая Рубцова и Николая Малашича и что это вполне достаточно для любого руководителя. Больше семинара в Литинституте не набирал.

   На радостях я позвонил на квартиру Дмитрия Михайловича. Антонина Андреевна ответила, что он в больнице и поздравила с успешной защитой диплома.

   Больше мы не переписывались. Государственные экзамены были назначены на 10 марта 1977 года. Из Читы самолётом 7 марта прилетел в Воронеж повидать семью и тут же получил телеграмму о смерти Дмитрия Михайловича. Взял билет на самолёт и вылетел в Москву…

                          ПОСЛЕ ДМИТРИЯ КОВАЛЁВА

 

     C новеньким дипломом, уже в звании капитан, возвращался в Читу. Угнетало одиночество. Грустно было оттого, что в лице Дмитрия Ковалёва потерял заботливого, взыскательного наставника, душевного, порядочного, чуткого, знающего цену слову очень близкого мне многоопытного поэта. Сиротливо было на сердце.

   В редакции А.Чинский дал обрабатывать несколько статей. Особенность газет того времени заключалась в том, что от себя писать в газету разрешалось 25% от обработанных тобой материалов. И норма была – 125 строк в день. В газету никто не писал. Приходилось писать за всех подряд – от рядового до генерала…

 

   …В апреле 1977 года редактор полковник Николай Тимофеевич Великанов собрал редакцию для обсуждения своей повести «Красный комиссар». Журналисты дружно хвалили и деланно восторгались повестью. Я один молчал.

   - Ну, что скажет «писатель»? – ободрённый Великанов обратился ко мне. Я ещё не был членом Союза писателей, но он так меня именовал, подчёркивая мою малоопытность в журналистике и почтенный возраст среди лейтенантов.

   Пришлось сказать, что о гражданской войне хорошо написали Михаил Шолохов, Василий Балябин, другие свидетели той войны. А нам лучше писать своё время.

   Это вызвало недовольство редактора, что чутко уловили журналисты…

   Я взялся добросовестно «обрабатывать» статьи, приводить в читабельный вид. Через несколько дней статьи были готовы, Чинский их взял и тут же, неожиданно для меня, предложил поменяться квартирами. Его трёхкомнатную в Чите на мою двухкомнатную в Воронеже. Я поначалу согласился. Позвонил о предложении жене. Но Лариса не одобрила такого решения. На то время уже выслужил восемнадцать лет, и оставшихся два года она предлагала провести в общежитии в Чите. Пришлось от предложения Чинского отказаться.

   Сразу же последовали действия начальника отдела пропаганды. Он вернул «на доработку» статью одного из майоров и пояснил, как надо изложить материал.

   Переписал. Чинский снова вернул… Статьи, которые я обрабатывал, - все! – перестали публиковать. Отчаянно сдавал одну за другой, писал на работе и в общежитии, по субботам и воскресеньям, а Чинский спокойно браковал. Великанов был доволен:

  • Не получается! Идите-ка в войска, откуда пришли… - и громко смеялся.

Однажды в день получки я подошёл к кассе, а мне денег не дают. Оказалось, что уже три месяца, якобы, прошло, как снят с должности. А я и не знал.

   Пришлось и по этому вопросу идти к прокурору.

  • Возвращайтесь в редакцию, пока дойдёте, приказ, изданный задним числом, будет отменён, - пояснил прокурор.

И правда. Возвратясь к кассе, тут же получил деньги.

Все статьи, недавно забракованные, после этого пошли в газету. Я даже удивился, как их много. Строчек у меня выходило больше, чем у остальных журналистов, а качество статей выше. Почти все вешали на «красную доску». Когда надо было брать статью от того или иного генерала, посылали меня, чтобы я за них писал. Правда, никто мне гонораров не платил. Все – от рядового до генерала – исправно получали переводы, считали, что у меня работа такая – за них писать.

Но в марте 1978 года мне всё же предложили уйти в дивизионную многотиражку в город Борзю. Кадровик пояснил: «Не сработался с редакционным руководством».

 

   В Воронеже вышел второй сборник стихов «Благоговею!». Борзя - заменяемый район. Мне дали двухкомнатную квартиру в пятиэтажном ДОСе (доме офицерского состава). Коллектив дивизионки оказался очень хорошим. Вызвал семью. В Воронеже заочно приняли в Союз писателей СССР. В 1978 году. В Москве утвердили. Уже через год наша газета стала лучшей «за Уральским хребтом», как любил говорить цензор полковник М. Колесников.

   А когда в июне 1982 год мне предложили полковничью должность в газете «Красная звезда», с переездом в Москву, я тут же отказался. Полковники Виктор Кочуков и Валерий Рязанцев привезли эту весть в г. Борзю от Юрия Беличенко, с которым был в одном семинаре у Егора Исаева на У Всесоюзном совещании в 1969 году и который работал там начальником отдела культуры. Уговаривали. В должности, которую мне предлагают, долго Константин Симонов работал и т.д. В Москве мне не писалось. Я сельский человек, не мог сосредоточиться там. Позже узнал, что многие писатели от Москвы отказались: Василий Белов, Виктор Астафьев, Александр Яшин и другие. Москва таланты подымает, но таланта не прибавляет… Скорее, убавляет.

   О Дмитрии Михайловиче Ковалёве написал воспоминания «Болью бурь утолённый», они были опубликованы в книге «Жизнь и похождения русского офицера».

   А в августе 1982 года перевели Германию редактором одной из военных газет, откуда и уволился к январю 1988 года в Воронеж, где была у нас забронированной квартира. В издательство отнёс новую рукопись стихов «Совесть», которая была издана в 1990-м году. Из издательства «Советский писатель» пришёл договор на сборник стихов «Гостеванье», который был одобрен ещё в семидесятые годы с рецензиями Николая Старшинова и Олега Зверева. Я подписал договор и поехал в Москву, решил посмотреть, кто же там обо мне вспомнил?. Так как ни разу не заходил в то издательство. Отослал рукопись и всё. Даже не помнил в каком точно году. И когда писались рецензии.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Авторизация

×