Дмитрий Ковалёв ЗЕМЛЯНИКА НА СНЕГУ… (О поэзии Фёдора Сухова)


ЗЕМЛЯНИКА НА СНЕГУ…

 

О ней, о землянике, я скажу несколько ниже...

А пока начну вот с чего. Федор Сухов и прежде, по­жалуй, всегда привлекал задушевным чувством любви к природе. Да и трудно себе представить без ее облаго­раживающего обаяния русского поэта. Это, может быть, одна из самых отличительных черт нашего националь­ного поэтического характера.

В книге поэта, вышедшей в издательстве «Современ­ник», в ее названии «Светло красуйтесь» словно бы есть что-то и от заветного пожелания будущим поколениям, и одновременно это обращение к лесам, полям и рекам родной природы. Она стала его памятью и мечтой, всем, ради чего живет человек. Это ведь так современно, я бы даже сказал — злободневно, почувствовать, что приро­да — твоя праматерь, пробудить бережную нежность к ней, возненавидеть глухоту и слепоту к ее красоте, оза­ряющей человеческую душу. Может, именно потому так много вмещает порою сегодняшняя строка поэта и тре­бует вчувствоваться, вдуматься в нее, чтобы приоткры­лось все, что стоит за нею. Она, как живая нервная ткань, насквозь пронизана испытанным и пережитым.

Неисчерпаема в поэзии красота природы, и много го­ворит она у талантливого поэта о самом человеке, о его чувстве времени. Вот стихотворение об отце, который, что называется, был мастером на все руки, сельским куз­нецом, умельцем, что больше всего и ценилось в народе.

Рассказывая, как отец вынянчивал, спасал от стужи и жары яблони, поэт изумлен пожизненно тем, как ябло­ни в ответ на заботу человека «вечерние и утренние зори... сумели мудро приручить, перетворить их в яблоки».

В этом понимании чувствуется и традиция, и школа некрасовско-есенинская, Твардовская. Помните у Твар­довского: «Морозами неслыханной жестокости пожгло сады»? Но оттого в стихах Ф. Сухова не убывает само­бытности. Наоборот, он воспринимается как бы органич­нее, ощущаешь его естественные корни.

 

Удивительна бывает живопись стихотворений Федора Сухова:

Золотая лихорадка

ранней осени,

С каждым днем она

все явственней,

все зримее

Сивереет на лесном     

угрюмом озере,

Мурашится в ежевичном

сладком инее.

А когда засеребрится

первый утренник,

Вся-то, вся она окаплится

испариной.

На лесной ее

на драгоценной утвари

Будто солнце уговорено,

убаяно...

 

Всем пяти ощущениям здесь — предельная нагрузка.

Но что особенно задевает и все глубже тревожит — так это память войны, как бы ставшая совестью поэта. Она — сквозной мотив всей книги. В стихотворении «Давнему другу» вспомнил поэт о жестоких боях, как били по песне, по всему цветущему пули и снаряды, и в погибшем друге увидел как бы своего судью:

Казнил себя жестокой карой

За все минувшие грехи,

За строчку ту,

что не играла,

Мертво легла в мои стихи...

И снова является тот же друг с очищающей от всего наносного и суетного совестью па волгоградской набережной в поэме «Земляника на снегу». Поэма не большая, но емкая по чувству и мыслям, на которые на­страивают эти чувства. Задумался человек и вздрогнул, когда его погибший друг по-фронтовому просто и прямо взял его за руку, с мягкой, дружеской горечью (а это еще жесточе для совести) сказал, как «казнил взыску­ющим судом»: «Ушел, дескать, в ромашки, в кашки...» Но нет, не уходил он, потому-то и явился ему сам собою этот образ земляники на снегу и зеленого листка жизни, захлестнутого огнем и ледяной вьюгой тех смертельных сталинградских ночей, где решалась судьба Родины.

Шумят зеленые листья бессмертия над горячим алым цветением капель земляники на снегу. И апофеозом смысла Победы звучат строки о воскресшем в поэте друге:

 

Я правды жизни не нарушу,

Я говорю: обретший душу —

Иную обретает жизнь.

Он слышит воду,

слышит сушу,

 

Он слышит небо над собой

И не свою — чужую душу,

Чужую ощущает боль...

 

 

 

 

Дмитрий Ковалёв

Авторизация

×