Павел Майский "Ухожу как в будущее, - в прошлое".


«Ухожу, как в будущее, – в прошлое…»

Тем памятным июньским вечером Дмитрий Михайлович, как было ему свойственно, любезно провожал меня – одного из своих многочисленных гостей и учеников – до автобусной остановки. Шли по скверно освещенной Беговой. Я весь под впечатлением новых «ковалевских» стихов, Дмитрий Михайлович – усталый (давал знать себя опять разыгравшийся диабет) и опустошенный долгой и нелегкой беседой со мной, студентом литинститута, которому завтра предстояло защищать дипломный проект.

– Паша, не волнуйтесь! – в какой раз успокаивал меня Дмитрий Михайлович. – Спрашивал я о тебе у Егора (так именовал Дм. Ковалев друга своего – Егора Александровича Исаева, руководителя моего творческого семинара). Хорошо все у тебя…

С минуту шли мы молча, наслаждаясь уже по-летнему мягкой ночной прохладой. Неожиданно Дмитрий Михайлович настороженно вгляделся в укрытый тьмой проулок и устремился во двор «боткинской» больницы. Я – следом. Там, в проулке, под нависшей глыбой ночного тополя, заметно блестела «Волга», от которой резво метнулась к забору тень человека…

Когда мы отдышались, к нам подошел хозяин автомобиля. Подозрительно оглядев нас (Дм. Ковалев был в футболке и шлепанцах, я – с большой дорожной сумкой, которую оставил по приезде у Ковалевых и теперь тащил в общежитие на Добролюбова 9/11), владелец «Волги» торопливо хлопнул дверцей, и через несколько секунд веселые малиновые огоньки автомобиля вплелись в цепочку огней на шумной Беговой…

– Вот, Паша, какие у нас в Москве негодяи. Угнать ведь машину хотели…

В этом обыденном для него поступке был весь Дмитрий Ковалев. Не встречал я никогда, да и не встречу, видимо, другого такого человека. Человека, готового в любую минуту своей жизни придти на помощь ближнему. Человека, до последнего часа своего не имевшего темных уголков в страдальной душе.

Многие объясняют это нелегкой его жизнью, суровой службой в военные годы на Северном флоте в подводниках. Бесспорно, помогли проявить ковалевский характер и трудовое детство, и флот… И все же главный исток того, что на Руси жил столь неповторимый чистый человек, поэт Дмитрий Ковалев – его талант. Истинный талант подчинил себе всего поэта. То, что было в стихах Ковалева – было и в его жизни. Много раз перечитывая книги его, я ловил себя на мысли о том, что такими, как он, рождена аксиома, что поэтом надо родиться. Впрочем, как и гражданином…

Я не ошибусь, утверждая, что каждый десятый молодой поэт 60-70-х годов был в какой-то мере учеником Ковалева. Отчасти потому, что он долгое время заведовал редакцией поэзии издательства «Молодая гвардия», руководил семинаром в Литинституте имени М. Горького СП СССР. Но главное – потому, что он всю свою жизнь был молод душой, искал дружбы и созвучия чувств в нас, молодых поэтах безмерной Земли Российской…

Вот и моя жизнь тому подтверждением.

В 1967 году в Кемерове, по счастливой случайности, довелось мне выступать со стихами в институте «Сибгипрошахт» совместно с группой участников Кузбасского семинара молодых писателей Сибири и Урала. Не берусь судить, за какие достоинства мои ранние, во многом несовершенные, вирши привлекли внимание аж самого Леонида Сергеевича Соболева, возглавлявшего коллектив Союза писателей РСФСР, проводившего этот семинар. Но, так или иначе, Леонид Сергеевич определил меня своим «адъютантом» в поездке по Кузбассу. И эти несколько дней, проведенных с автором моих любимых книг «Капитальный ремонт», «Морская душа», «Зеленый луч», определили мою дальнейшую жизнь. Тогда я и встретился с Дмитрием Михайловичем Ковалевым – «Димочкой», как именовал его «каперанг», зампред Президиума Верховного Совета СССР, председатель Союза писателей РСФСР, председатель Совета Мира и т.д. и т.п. Леонид Сергеевич Соболев.

Произошло все просто. Вызвали в обком ВЛКСМ и сказали: «Вас записал в свой семинар Дмитрий Ковалев. Приступайте к занятиям…»

Как, когда и кем за меня было замолвлено слово? Да и не суть важно это. Важно, что Дмитрий Ковалев по своему желанию связал свою сложную творческую жизнь, обремененную к тому же постоянным недомоганием, большой общественно-педагогической нагрузкой, с еще одним «начинающим» поэтом из далекой Сибири. Важно то, что десятки моих писем незамедлительно получали ответ. А сотни стихотворений – «строчную» ковалевскую критику. И сегодня эти письма и рукописи с его пометками необходимы мне для работы.

Позволю себе привести два письма. Первое написано Дмитрием Михайловичем после встречи на семинаре в г. Кемерово. А второе – по поводу отказа издания моего сборника стихов областным издательством.

 

23 февраля 1967 года.

Дорогой Паша!

Возможно, я был раздражен каким-то письмом (их мне таких, дающих понять, что я чуть ли не обязан устраивать стихи, иногда из рук вон плохие) перепутал по-рассеянности и написал что-то обидное Вам. Если так – прошу меня простить. Вас я вспоминаю тепло и жалею, что нам не выпало свидеться в Москве. Если будете – заходите ко мне. Не стесняйтесь, заходите с новыми стихами. Что у вас нового? Печатают ли вас? Желаю Вам трезвой, совестливой суровости к себе, т.е. к тому, что пишете.

Дм. Ковалев

 

19 июля 1973 года

Милый ты мой Паша!

На два дня оказался в Москве. Лечу в Тюмень на Неделю поэзии. И вот – твое письмо. Очень оно меня встревожило. Как же быть, что делать? Как призвать эту распоясавшуюся шайку к ответу? Может, стоило тебе обратиться в обком и рассказать там все, как есть? Если нужно будет какое-то мое письмо – я готов ознакомиться с рукописью и, главное, с этими их пометками оскорбительными, за которые, я считаю, надо спрашивать с подобных субъектов, призывать их к порядку.

Вернувшись, я поеду во Льгов, а затем в Белоруссию, но к 1 сентября буду, видимо, здесь, в Москве. Буду ждать от тебя вести, волнуюсь за тебя. Как мы иногда бессильны против бесчестных и злых дельцов!

Привет маме и жене!

Дм. Ковалев

 

Я много раз спрашивал своих друзей-медиков: как приостановить прогрессирующую болезнь Дмитрия Михайловича? И всегда получал примерно такой ответ: соблюдение режима труда, своевременный отдых, курортное лечение и главное – снижение умственного и эмоционального перенапряжения. Я понимал – это невыполнимо для него, и каждый приезд в Москву наполнял меня все большей тревогой…

Поэт Дмитрий Ковалев не хотел даже замечать своего недуга. Он прожил свою жизнь на одном дыхании, оставаясь молодым, необыкновенно уверенным в завтрашнем дне.

Я – на Земном неровном шаре.

Он, как Сатурн, в туманной шали,

Волшебник и фантаст – чудит…

Огарок месяца чади.

Черны зеленые покровы.

Короны снежные багровы.

Темнеет океанов блеск.

Звезд падающих слышен плеск…

Самозабвенная усталост.

Молчу, в мерцания уставясь!

Несчетные скоплений пятна.

Сиянья северного прядь…

Мне бесконечность так понятна!

Конца никак мне не понять!..

 

Удивительные стихи Дмитрия Ковалева воспринимаются поначалу как само собой разумеющееся. Но вдруг обнаруживаешь в них свое пережитое, сокровенное… И уже не оторвешься, не закроешь книгу, отложив до времени. О чем бы ни размышлял поэт – во всем ненавязчивая, собственная мысль, не претендующая на сенсацию, на сверхоригинальное. Оттого и слово у Дм. Ковалева особое, вроде простоватое, а на деле – глубинное, строгое и удивительно музыкальное.

Помню, как поразило меня его стихотворение «Смелость».

И мы бывали смелы – не с оглядками

И задним всё числом,

Как вы, я это помню.

С вчерашними сражались непорядками.

С сегодняшними − был порядок полный.

А на войне –

Не с прошлыми ошибками

Войну вели,

А с танками,

А с танками…

Мы уважительно вели себя с останками.

Живых врагов – щадить могли не шибко мы…

Теперь вы нас в несмелости корите,

И нашу вы беду в вину нам ставите…

Вы по-солдатски с нами покурите −

Быть может, снизойдёте и оттаете…

По сути – смелость остаётся та же.

По смыслу – смена тоже не другая…

Вы так усердны,

Прошлое ругая,

Что боязно за будущее даже.

 

Меня всегда удивляло, с каким вниманием Дмитрий Михайлович выслушивал мнение о прочитанном им стихотворении и обязательно вносил позднее нужные поправки в рукопись. Причем, замечания получал зачастую не от маститых собратьев, а от друзей-подводников, своих учеников, наконец, просто от читателей, делившихся с ним впечатлениями на литературных вечерах-встречах.

И еще. Дмитрий Ковалев был исключительно скромен в оценке стихов собственных, зато каждая удача, особенно молодого малоизвестного поэта, необычайно его радовала. Поэтому редкий день в квартире поэта на Беговой не читались стихи молодыми людьми, чьи имена сегодня обрели достаточную известность.

Вспоминая литературных друзей своих, я еще раз убеждаюсь, что добрую половину из них я обрел по воле и заботливости Дмитрия Ковалева.

– Паша, обязательно встречайтесь с Кунициным, читайте друг другу новые стихи…

– Паша, с Борей Примеровым нужно познакомиться близко…

И вот так всегда: сначала твоими делами озаботится Дм. Ковалев, а уж потом прочтет свои новые стихи, помечая в рукописи замечания.

 

Еще одна, на мой взгляд, характернейшая черта его стихотворений в том, что нет в них даже намека на красивость. Глубинная правдивость стихов его, их высокая идейность и художественность сами по себе не нуждаются в каких-либо сверхноваторских приемах стихосложения. И вместе с тем – «ковалевская» строгость к слову, к рифме… Сочетание этих качеств делает его стихи естественными без обходных тропинок к читателю.

Чего-то жаль в язычестве мне диком.

Там были радости житейские не в грех.

С людьми природа там – в сближенье тихом

Была как нераскушенный орех…

И было с жизнью расставаться легче –

Ни тления, ни Страшного суда.

С умершими родными ожидали встречи:

Дух на Земле – среди живых всегда.

 

Однажды я прочел стихотворение Дм. Ковалева «Земная ночь» приятелю, доктору физико-математических наук и был приятно удивлен, что ему хорошо известны эти строки. Более того, он увлекался математическим анализом поэтических произведений и, по результатам его исследований, именно Дмитрию Ковалеву принадлежат лавры современного «математически грамотного» поэта! Памятуя, что Дмитрий Михайлович весьма недолюбливал льстецов, я так и не решился рассказать ему об этом. А зря! Ему было бы в радость… Ибо Ковалев как никто другой возмущался в то время модной дискуссией о «физиках и лириках».

 

Помнится, довелось мне быть свидетелем чествования одного «областного классика» в шахтерском городке. Был и банкет за счет предприятия, банька с пивком на базе отдыха, разговоры насчет дефицита с работником ОРСа… Всякий раз воспоминания того загула омрачали душу.

Зато светло становилось от сознания того, что живут на Руси истинные невольники чести, государственные люди, одним из которых бесспорно был Дмитрий Михайлович Ковалев. Не припомню случая, чтобы он направлял свою незаурядную энергию на служение собственной персоне.

Более чем скромная по нашим временам двухкомнатная квартира на Беговой… Медицинское обслуживание в районной поликлинике… Бегание с авоськой по продовольственным магазинам… Не отсюда ли та «первичность» гражданской лирики его, которую подмечают критики и литературоведы? Не отсюда ли честность, принципиальность и высокая идейность, а равно и отсутствие мелкотемья? Злободневность?

 

Дм. Ковалев ненавидел потребительство, открыто высказывал и показывал свою неприязнь к мещанству.

Как-то оказались мы с ним случайными свидетелями разговора директора мебельного магазина с покупателем, жаждущим (из-под прилавка, естественно) приобрести дорогой импортный гарнитур. Сговор был успешно оформлен на взаимовыгодных условиях, и розовый, толстобрюхальный директор лично колдовал над кассовым аппаратом. Поскольку гарнитур меня мало волновал, я обратил внимание Ковалева на чрезвычайную упитанность завмага.

Дмитрий Михайлович живо, со свойственной ему речевой образностью, во всеуслышание заявил:

– Паша, эти торговые наши руководители не упадут с голода в обморок, как Цюрупа! Они все, как Ваньки-встаньки. Живот не дает упасть-то!..

Я с удовольствием заметил улыбки продавщицы-комсомолки и покупателей, находившихся рядом. А толстяк-завмаг, скользнув по нам всепонимающим взглядом, молча ретировался за спасительную занавеску-дверь подсобных помещений…

 

Таким он был всегда – Дмитрий Ковалев, рубивший с плеча правду, не державший слово про запас, не поджидавший удобного случая для расправы с противником. Отсюда и его глубокая нелюбовь к «тихим», «правильным», которые всегда «имеют что-то про себя»… Становится понятным, что именно эти нравственные истоки и породили ту истинную гражданственность поэта, о которой сегодня с почтением говорят его собратья по нелегкому литературному ремеслу и, особенно, молодые поэты, на себе испытавшие целительную радость общения с Дм. Ковалевым.

 

Ничто так не волновало его, как заботы и нужды государства нашего.

Строится БАМ – Ковалев, несмотря на категорические запреты врача, уже в творческой бригаде, вылетающей на встречу с комсомолией Тынды. Разворачиваются работы по освоению сибирских запасов природного газа – поэт в Тюмени. И везде – встречи с первопроходцами в необжитых таежных времянках, палатках. И – стихи, очаровывающие героев ударных строек пятилеток.

…Хочу уютом быть в мороз и слякоть,

Теплом и светом – в ледяную ночь.

Безвременно ушедших всех – оплакать.

Бессильным всем, обиженным – помочь!

 

Всякий раз, когда я переступал порог квартиры 57 в доме на Беговой, первый вопрос Дмитрия Михайловича был мне уже известен.

– Как там у вас, на Запсибе, Паша?..

И я, работавший одним из главных инженеров проекта Запсиба, подробно рассказывал ему обо всех наболевших служебных делах.

Он искренне радовался, что мы, запсибовцы, «задули» самую мощную по тем временам домну № 3, ввели впервые за Уралом конвертерный цех… Но зато как негодовал поэт Дм. Ковалев, когда жаловался я на бюрократов и бесхозяйственных чиновников в нашей отрасли…

 

Вот его строки:

 

Как словно бы не может быть иначе,

Как вместе уживается оно?

Рабочих рук повсюду недостача,

А между тем – бездельников полно…

 

Рука, бывает, моет руку –

И тем чисты, и тем сыты…

И если не полезен другу,

То и не друг, а недруг ты…

 

Поэтому далеко не случайно в оптимистический пафос поэта-борца врываются досадливые строки:

Опять не получается работа.

Ночами беспокоят голоса…

Все требуют типичного.

Но что-то

Все лезет нетипичное в глаза…

 

Однажды, вернувшись из тяжкой служебной командировки с болью на душе от несправедливых упреков руководящих работников нашего министерства, чтобы отвлечься, взял я одну из книг Дмитрия Михайловича и прочел на титуле:

«Паша, пусть будет светло на душе, уверенно и обязательно неприниженно высоко!

Дм. Ковалев»

Узреть беды мои и тяготы, почувствовать потребность мою в этих словах мог только Дмитрий Ковалев! Как вовремя помогали мне его слова! Да и мне ли одному?!.

 

Зябким февральским вечером в последний раз вышел я из подъезда дорогого моему сердца дома на Беговой… Дмитрий Михайлович чувствовал себя как-то непривычно зябко, с трудом превозмогая недуг свой. Однако виду не подавал. Шутил. И даже выпил на дорогу «посошок».

У дверей протянул мне стандартик «Аллохола»:

– Возьми, Паша, сгодится тебе в дороге. Мне уже теперь ни к чему…

 

Отчетливо помню: траурный почетный караул из моряков-североморцев и писателей… Скорбная процессия на Ваганьковском кладбище. Прощальное слово поэта Егора Исаева на могиле друга…

Но отчетливей всего – чистое, свежее и доброе лицо поэта, любимого многими и потому оставшегося жить во многих сердцах. На него падают мартовские снежинки…

На прощальной тризне в ЦДЛ кто-то высказал как-то не приходившую на умы мысль: «А ведь Дима-то наш даже не лауреат…»

И много тогда дельных предложений высказано было:

– издать книгу воспоминаний;

– ходатайствовать о выдвижении Дм. Ковалева на Государственную премию (посмертно)

и др..

А ведь мало кто знал, что удостоен был Дмитрий Михайлович самой дорогой для него наградой – именным кортиком с гравировкой «Поэту Дмитрию Ковалеву от маршала Гречко»…

 

Вот уже много лет стихи Дм. Ковалева живут своей жизнью. В сердцах фронтовиков, их сыновей, дочерей… И как показывает время – не стареют, не отходят в прошлое строки Дмитрия Ковалева, человека редкой души и таланта.

 

Сроки коротки.

Живем не сроками.

Время ядерное, из горения,

Токами пронизано высокими.

Все нетерпеливей ускорения…

Облетает мелкое и пошлое –

Вечный ваш огонь не знает тления.

Ухожу, как в будущее, – в прошлое,

В новые влюбленный поколения.

 

Павел Майский

Авторизация

×